А днём Джек насмерть перепугал почтальона, который всегда пользовался их двором, сокращая себе путь. Это был хмурый, медлительный старик. Когда его спрашивали, нет ли письмеца, он будто бы не слышал, смотрел прямо перед собой, скривив морщинистые губы. Или отвечал быстрым и шепелявым говорком: «А с того света телеграммку получить не хочешь?.. Кабы было письмо, так сам сказал. Надоели вы. Каждый спрашивает…»

И уходил, тяжело опираясь на тонкий стальной прут с никелированным шариком от кровати вместо набалдашника. Он ничем не мог помочь людям и от этого, наверное, ожесточился.

Когда почтальон пробирался через огороды, Джек ровными большими прыжками догнал его, повалил и стал трепать клыками сумку с почтой. Старик закрыл лицо руками, штанины на его синих ногах задрались.

Петька, задыхаясь, подбежал, схватил Джека за шерсть на шее и стал оттаскивать в сторону. Джек рычал, но Петьку послушался и сумку отпустил. Только тогда старик всхлипнул, с трудом сел на землю и заплакал.

– Участковому!.. Участковому!.. Сумка-то!.. Сумка!.. – сквозь всхлипывания, всё громче и надрывнее вопил он. – Имеешь собаку – привязывай!.. Черти эвакуированные…

Подошла Антонида, упёрла руки в бока, засмеялась, сказала ласково:

– Брось, деда, сердиться… Страх забудешь, а ранения твои до свадьбы заживут… Детям-то собака в утешение… – И опять расхохоталась.

– Помоги встать, – прохрипел старик.

– Он больше не будет. Не будет! Не будет! – шёпотом закричал Петька. – Не надо про нас в милицию, не надо! – Он закусил кулак и затрясся. Опять всё онемело вокруг него, закачалось и поплыло.

Старик долго стоял, глядя на Петьку, на спокойно лежащего Джека, на Антониду. Наконец вздохнул, покачал головой, сказал негромко, думая о своём:

– Женщина от человека уходит, а собака – никогда… Вот оно как бывает… А пса привяжите всё одно…

– Сними верёвку бельевую, – сказала Антонида Петьке, когда старик ушёл. – С крайнего карагача сними, где моё одеяло висит. И привяжи, кавалер, зверя своего на эту верёвку.